Тезисы докладов юбилейной научной конференции
"К 500-летию Архангельского собора и колокольни
Ивана Великого Московского Кремля"

Е.М. Болтунова
Институт "Русская антропологическая школа"

Колокольня Ивана Великого в церемониале коронации императора Павла I

Исследователи, занимающиеся изучением церемониала коронаций XVIII в., традиционно ограничивают круг зданий, задействованных в торжествах, лишь Теремным дворцом, Грановитой палатой, Успенским и Архангельским соборами. Колокольне Ивана Великого, как принято считать, отводилась лишь роль в звуковом сопровождении грандиозного действа: звон колоколов, как, впрочем, и пушечные выстрелы, а также звуки труб и литавр, были неотъемлемой частью любой коронации. Однако более скрупулезный анализ церемониала коронации Павла I 1797 г. позволяет скорректировать существующие в этом отношении трактовки.

Коронация Павла I изучена практически досконально. Историки неизменно констатируют, что высочайший въезд в Москву был назначен на Вербное Воскресенье (29 марта 1797 г.), а коронация - на Пасху (5 апреля 1797 г.). При этом актуализированная в первом случае символика входа Христа в Иерусалим была дополнена уникальной церемонией в Успенском соборе, во время которой Павел I возложил на себя не только традиционную порфиру, но также и далматик, заявив о себе как о главе Церкви и новом мессии.

Церемониальное движение коронации 1797 г., напротив, до сих пор находится вне поля зрения исследователей. Так, в частности, незамеченным остается тот факт, что процессия, двигаясь от Грановитой палаты к Успенскому собору, несколько раз обогнула колокольню Ивана Великого (Головкин Ф.Д. Двор в царствование императора Павла I. М., 1912. С. 153). Следует отметить, что император Павел I, чрезвычайно увлеченный символикой власти и, безусловно, придававший исключительное значение коронации, едва ли воспринимал какую-либо часть действа как незначительную мелочь. Достаточно сказать, что коронации предшествовала репетиция 3 апреля в Великую Пятницу. Как известно, в период русского Средневековья кремлевское пространство осмыслялось совершенно особым образом. Возможно, актуальность подобного рода трактовок не была утрачена и период раннего Нового времени. Вероятно, и движение вокруг колокольни Ивана Великого также могло являться частью определенного плана.

Одним из аргументов в пользу подобной трактовки может стать не бесспорная во многих отношениях, но достойная внимания концепция М.П. Кудрявцева, изложенная в его монографии "Москва - III Рим" (М., 1994). В этой работе автор, в частности, выдвинул идею о Соборной площади как храме под открытым небом. Он указал на то, что южная часть площади по своему устроению представляет вход в канонический храм, а располагавшиеся по сторонам от этого условного входа соборы - Архангельский и Благовещенский - символизируют традиционно изображавшихся по обеим сторонам входа архангелов Михаила и Гавриила. Исследователь также отметил, что в качестве центра всей композиции выступает находящаяся на востоке - то есть символизировавшая алтарь храма - колокольня Ивана Великого (Кудрявцев М.П. Москва - III Рим. М., 1994. С. 213-224).

Коронация Павла I во многом подтверждает концепцию М.П. Кудрявцева, демонстрируя устойчивость общественных представлений о Кремле в целом и Соборной площади в частности как об особом семантическом комплексе. Прежде всего, нельзя не отметить тот факт, что Страстная неделя, предшествовавшая коронационному дню Пасхи 1797 г., была ознаменована обнесением плащаницы не кругом Кремлевских храмов, а вокруг всего Кремля, который, таким образом, позиционировался как некий единый храм Воскресения.

Очевидно, что во властном дискурсе кремлевское пространство в целом могло восприниматься как равное пространству своего центра - Соборной площади. Таким образом, выбор колокольни Ивана Великого в качестве одного из основных пунктов движения церемониальной процессии 1797 г. оказывается не столько стремлением продлить путь, пройденный церемониальной процессией, сколько знаковым событием - вхождением в алтарь воображаемого храма, - целью которого является укрепление позиций императора в отношении своей высокой религиозной миссии на символическом уровне.